Общероссийская общественная благотворительная
организация инвалидов — жертв политрепрессий

Российская ассоциация жертв
незаконных политических репрессий
Новости ::: Вопрос-ответ ::: Поиск по сайту

Новости

14/05/2018 53 года первому вечеру Памяти поэта О.Э.Мандельштама состоялся на мехмате МГУ...
miklaszewski.livejournal.com/129526.html
Валентин Гефтер о вечере памяти Мандельштама, мехмат МГУ, 1965
Валентин Гефтер, сын известного историка и правозащитника Михаила Гефтера, в то время студент мехмата МГУ, был организатором на своем факультете первого вечера памяти Осипа Мандельштама в мае 1965 года.

https://pp.userapi.com/c5078/u30059256/1422375/x_ac54af28.jpg...Долгожданный вечер Памяти О.Э.Мандельштама с 24 апреля был перенесен на 13 мая по причине отсутствия Эренбурга в Москве. Возможно, один из первых вечеров такого рода на мехмате и в МГУ в целом и, точно уж, первый из посвященных памяти Мандельштама и общественному признанию поэта после его уничтожения и как автора и физического — в 1938-ом.мфитеатр нашей уютной и привычной учебной аудитории был полон, в первом ряду сидели преподаватели мехмата и разные кураторы (что могло и совпадать по тем временам), а выше пришлые интеллигенты и студенты из тех, кто знал и понимал, что происходит. Вечер открывал Эренбург, приехавший с женой и несколько взволнованный не столько предысторией подготовки вечера, сколько знаменательностью «воскрешения» такого явления, как Мандельштам. Честно говоря, я плохо помню многих выступавших, и, тем более, их слова. Видно, общее волнение за ход вечера и оргмоменты, с ним связанные, перевесили во мне возможность, и так не очень большую, запечатлеть на «внутренней» пленке памяти содержание происходившего. Вспоминаются только несколько моментов, которые и перескажу.
Первый был связан со вступительным словом ведущего, упомянувшего о присутствии в зале Надежды Яковлевны Мандельштам, которую практически никто (и я в том числе, не предупрежденный о ее приходе) тогда не знал в лицо. Аудитория в едином порыве, как пишут в плохих романах или в газетах, встала и зааплодировала самому этому факту. Кажется, сама Надежда Яковлевна сказала в ответ, что овацию относит к памяти мужа и его поэзии, а не ее скромной персоне. Затем прошло несколько выступлений друзей и знатоков (самого Харджиева среди них не было, то ли по плохому самочувствию, то ли по иной причине), а потом настала очередь чтения стихов О.Э. Хотелось, чтобы это прозвучало, а не только прочиталось на стендах, которые задолго до этого были выставлены в коридоре. Удалось, по моему и не только мнению, это вполне. Читал Вадим (Дима) Борисов, тогда студент истфака МГУ, с которым меня познакомили общие друзья. Позднее это имя стало известным благодаря его подвижничеству, связанному с деятельностью Солженицына, когда он стал как бы литературным душеприказчиком последнего при и после советской власти. До своей ранней смерти в 90-ые он одно время даже возглавлял отдел в «Новом мире» и был там одним из закоперщиков постсоветского литературного ренессанса. Его чтение произвело большое впечатление на всех, даже на Эренбурга, который отметил это по окончании вечера по дороге к своей машине.
Но апофеоз вечера наступил (для меня, во всяком случае), когда пришла очередь Шаламова, который не очень-то был тогда известен даже в писательских кругах, не говоря уж о более широкой публике. Он вышел, как и все выступавшие, к месту лектора и на фоне учебной доски прочел свой знаменитый рассказ о гибели поэта в пересыльном лагере (на «Второй речке»?). Сам текст вместе с перекореженным от эмоционального напряжения и приобретенного им в Гулаге нервного заболевания лицом произвели на слушателей/зрителей потрясающее впечатление. Вряд ли можно было сильнее и трагичнее передать все, что связано было для людей 1965 года с судьбой Мандельштама и всей страны. Культ не культ, а причастных к террору было немало… Так воспринималось нами то, что сделали все еще властвовавшие нами (прошло лишь 12 лет со смерти Сталина) и «их» время с Поэтом и культурой вообще. И не в последнюю очередь с нашими душами, отравленными воздухом той жуткой и одновременно чуть ли не героической (все еще в восприятии многих, в том числе и моем) эпохи. [...]
На шаламовской ноте и закончился вечер. И не только потому что был исчерпан список выступающих, а еще из-за того, что после него сказать было нечего. «Дальнейшее — молчание…».
Реакция на произошедшее была симптоматична. Лица части сидящих в первом ряду были бледными — то ли от страха за мехмат и за себя, то ли от неприятия услышанного, враз перечеркнувшего их согласие с собственной совестью и советской властью «заодно с правопорядком». (Как сейчас вспоминает моя однокурсница, я потом рассказывал, что один из партфункционеров даже передал  через меня записку ведущему с требованием прекратить чтение Шаламовым его рассказа). Но то, что и Илья Григорьевич будет в шоке, предвидеть было сложнее. Тут же, в лифте он с упреком сказал мне: «Что ж вы меня не предупредили о том, что будет читать Шаламов!». Видно, только что услышанное выходило за пределы допустимого — даже при его жизненном опыте и умудренности всеми тонкостями подсоветского выживания. А, может, именно благодаря этому…   Оргпоследствий, как мне помнится, не воспоследовало.

© 2006 Российская ассоциация жертв незаконных политических репрессий